Сергей Фирсов: традиция не восстанавливается с помощью технических средств

Сергей Фирсов: традиция не восстанавливается с помощью технических средств

В БФУ им.И.Канта состоялся семинар по развитию гуманитарных дисциплин, одним из участников которого стал известный российский учёный, доктор исторических наук, профессор Санкт-Петербургского университета Сергей Фирсов. Предметы его научного интереса -  история религии и история Русской православной церкви, социальная психология, политическая история.

Несмотря на плотный график визита в Калининград, Сергей Львович нашёл время ответить на несколько вопросов. В частности, он рассказал, почему у нас в стране православных по статистике больше, чем верующих, как следует относиться к попыткам запретить ещё не вышедший фильм  «Матильда» и что заставляет наших соотечественников быть максималистами.

 

- Сергей Львович, 2017 год - это год столетия Февральской и Октябрьской революций. Событий, которые изменили не только ход истории России, но и ход мировой истории. Каковы причины этих исторических катаклизмов с точки зрения историка церкви?

- В начале XX века Россия набрала очень приличные темпы развития. В некоторых отраслях были достигнуты просто выдающиеся результаты. Но в это же время, то есть, в эпоху бурного экономического расцвета десятых годов, Россия духовно разлагалась. На это обращал внимание богослов и экономист Сергей Николаевич Булгаков, в дальнейшем ставший отцом Сергием.

Бурный рост не всегда приводит к гармоничному развитию государства. А нарушение гармонии  часто влечет за собой разного рода коллизии - социально-психологические, экономические, какие угодно. К тому же мы не должны забывать, что во времена Столыпина наблюдалось такое негативное явление как постоянно уменьшение положительного сальдо внешнеторгового баланса Российской Империи. Это заставляло многих внимательных современников скептически относиться к этому экономическому росту.

Наконец - война, которая безусловно отрицательным образом сказалась на будущности России. Серые шинели надели те, кто участвовал в революции 1905 года, кто не забыл эксцессы этой самой революции, кто тогда говорил: «Мы ваши храмы превратим в наши конюшни». Эти фразы звучали в 1905 году. В итоге, как писал в «Апокалипсисе нашего времени» выдающийся русский мыслитель Василий Васильевич Розанов, «Русь слиняла в два дня. Самое большее - в три». Отмечая при этом, что тесно связанная с государством церковь разбилась сильнее, чем царство.

- Как же так получилось, что миллионы православных и, как можно предполагать, воцерковленных людей в одночасье стали противниками церкви? Ведь это бывшие прихожане сбрасывали колокола с церквей, расстреливали священников…

- Трудно дать однозначный ответ на этот вопрос. Антон Иванович Деникин, пытаясь объяснить то, что произошло,  говорил о процессе духовного перерождения русского народа, корни которого надо, вероятно, искать в пореформенной России. То есть, в ситуации, которая сложилась после отмены крепостного права. Процесс модернизации  был сложным, долгим, парадоксальным. Разрушение традиционного общества, переживаемое в условиях изменения экономических и социальных реалий, безусловно сказывалось на отношении к церкви и к государству. То есть, претензии общества росли быстрее, чем государство могло эти претензии реализовать.

- А не является ли революция реакцией на некую косность церкви и государства, на неспособность ответить на вызовы времени?

- Адекватно отвечать на вызовы времени - это привилегия гениев. Но далеко не всегда представители власти - будь то светской или церковной - могут соответствовать времени, могут понимать его нужды настолько, чтобы предотвращать возможные негативные последствия тех или иных шагов.

Если говорить конкретно о церкви, то наиболее думающие её представители понимали, что необходимы изменения, в частности - реформы приходов, восстановление соборности. Но понимание необходимости реформ, также как и понимание наличия тех или иных социальных болезней, вовсе не подразумевает знание того, какие лекарства следует принимать от этих болезней.

Иными словами, не всегда правильная социальная диагностика означает предложение по излечению социального, политического, церковного организма.

На семинаре
Сергей Фирсов на семинаре

- Как вы оцениваете сегодняшнее состояние русской православной церкви?

- Говоря о современной церкви, мы не должны забывать о 74 годах существования её в советской идеологической системе. По сути своей - богоборческой. Несколько поколений православных людей выросли в стране, где религия называлась опиумом, где на религиозность смотрели как на патологию, как на то, что деформирует человека, а не как на то, что помогает человеку духовно расти, развиваться, совершенствоваться в личностном плане.

С другой стороны, не следует упускать из виду, что со времен распада Советского Союза прошло много лет, что выросли люди, которые не помнят советские реалии.

Так или иначе, восстановление старых форм церковно-государственных отношений в новых условиях так же проблематично, как и строительство качественно новых отношений церкви и государства в духе классического либерализма, в духе формулы Кавура - итальянского политика XIX века, провозгласившего лозунг свободной церкви в свободном государстве.

Многие правильные вещи можно прописать и законодательно оформить, но переделать человека, изменить его сознание достаточно сложно. Постсоветский человек, безусловно, представляет собой нечто иное, чем досоветский. Он грамотен, он умеет пользоваться интернетом. Но этот человек не может с помощью новых технологий восстановить традицию. Традиция не восстанавливается с помощью технических средств. Традиция, если она прервана, должна считаться погибшей, загубленной для большинства. Конечно, некое меньшинство и в годы советской власти сохраняло традиции религиозной жизни - форм и правил своих дедов и отцов. Но для большинства людей это оказалось невозможным.

- И что из этого вытекает?

- Из этого вытекает хотя бы то, что в России, согласно статистическим данным, православных больше, чем верующих. Люди воспринимают православие, как некий национальный код, а вовсе не как принадлежность к определенной религиозной традиции.

 Может ли церковь дня сегодняшнего исправить это положение? Теоретически - безусловно. Но сколь долго продлится процесс восстановления, сказать затруднительно. Можно ли, восстанавливая церкви и открывая новые монастыри, так или иначе содействовать формированию нового религиозного сознания - православного для большинства жителей России? Я не знаю ответа на этот вопрос. Да и вряд вообще кто-то может чётко на него ответить.

Если вспоминать о политической стороне вопроса, то мы должны понимать - православная церковь в России всегда воспринимала себя как силу, которая поддерживает государство. И это стало своеобразной традицией политического бытия церкви в России. Поэтому, безусловно, мы можем говорить о Конституции, заявляющей, что государство Россия светское, но мы не должны забывать, что понимание светскости государства представителями церкви и представителями государства, позиционирующими себя как православные, или, наоборот, - не православными - различно. Конституционное оформление светскости оказывается большой и сложной задачей.

Разумеется, церковь отделена от государства. Но она желает участвовать в процессах духовного воспитания народа.

- При этом далеко не все хотят, чтобы их воспитывала церковь.

- Я думаю, что давление церкви на граждан в плане их приобщения к вере сильно преувеличено. В современной России человек вправе жить той жизнью, которую он для себя считает наиболее приемлемой.

- Но трудно не замечать, что представители православной общественности в последнее время все чаще и чаще вмешиваются в репертуарную политику театров, добиваются закрытия выставок, которые им не нравятся. Подобного рода примеров - масса.

- Я бы сказал, что это некоторые не в меру активные представители так называемой православной общественности пытаются диктовать свою волю. Но попытка и диктат - вещи разные. Что касается попыток остановить грядущий показ фильма «Матильда» ( Насколько известно, в одной из сюжетных линий картины рассказывается о взаимоотношения  Николая  II  с балериной Матильдой Кшесинской. - прим. ред. ),  то здесь вообще говорить не о чем. Фильма нет. Как можно судить о его содержании по трейлеру в две минуты и четыре секунды? Это смешно.

 К сожалению, часто действие равно противодействию. Оголтелая антирелигиозная политика советских идеологов  бумерангом возвращается. Маятник качнулся в другую сторону. И это вопрос касается не столько церкви, сколько психологии восприятия действительности теми людьми, которые считают себя носителями правильной церковной позиции и которые начинают её отстаивать. Порой дискутируя со священноначалием, а порой и отвергая это самое священноначалие. Это процесс сложный и неоднозначный. Под словом «церковь» мы очень много чего понимаем. И не всегда понимаем правильно. Иногда мы говорим, что церковь - это те оголтелые церковные активисты, которые требуют запретить одно, не допустить другое, наказать третьих.

 Церковь, прежде всего, это народ божий, если говорить о православном понимании сути церкви. Церковь - это стремление к решению вопроса спасения человека, спасения личности. И это главная задача, которая действительно иногда подменяется задачей сиюминутной. Кто-то говорит: «Я считаю, что показ того-то разрушает религиозную целостность общества и тем самым вредит государству». Человеку свойственно быть максималистом. Русскому человеку, по крайней мере. И это максимализм принимает гротескные формы, становится абсурдом. Что в свою очередь вызывает ответную реакцию.

Мы должны иметь в виду, что психология восприятия действительности очень часто - практически всегда - связана с этой действительностью. Мы воспринимаем сегодняшнее, как самое важное, а на прошлое не обращаем никакого внимания. Мы возмущаемся, например, новыми фильмами, которые нам не нравятся с религиозной точки зрения. Мы считаем, что эти фильмы оскорбляют наше религиозное чувство. Но в то же время не выступаем против запрета некоторых советских фильмов. Ну, например, замечательного фильма 60-х годов «Королева бензоколонки».

Там, кажется, на 35-й минуте показан пьющий водку священнослужитель, который потом садится на мотоцикл и с криками : «Расстригусь, непременно расстригусь!» уезжает. Если вас оскорбляет показ фильма «Матильда», то почему вас не оскорбляет показ старого советского фильма? Надо запрещать по такой логике очень многое. Люди часто непоследовательны в своих протестах. И винить их за это тоже бессмысленно. История - это политика, опрокинутая в прошлое. Обычно эти слова приписывают нашему известному историку Михаилу Николаевичу Покровскому, (впрочем,  возможно, это сказал кто-то до него). Но мысль, как бы то ни было, верная.

История, в том числе касающаяся восприятия религиозного прошлого, церковного прошлого, очень часто оказывается актуализированной. Для того, чтобы решить сегодняшние задачи, для того, чтобы найти себе комфортное существование в быстро меняющемся мире, человек пытается использовать искусственно сконструированные картины прошлого для борьбы с ненавистным ему будущим, которое рисуется ему в апокалипсических красках.

- Возможно, священноначалию нужно четче обозначать свою позицию по поводу инициатив некоторых представителей православной общественности?

- Понимаете, священноначалию приходится решать очень разные задачи: и стратегические, и тактические. Иногда одно принимается за другое. Многое, скорей всего, с течением времени будет расценено как ошибка, но оценивать-то будут в будущем, а человек действует в настоящем. Никто не застрахован от ошибок. Тем более, что многие из тех, кто решает, воспитаны в советское время. Это другая психология.

Трансформация советского человека в человека другого (я не знаю как сказать - россиянин, на мой взгляд, совсем неудачное слово) - процесс, во-первых, неопределимый хронологически, а, во-вторых, как я уже говорил - чрезвычайно болезненный. Он неизбежно будет сопровождаться коллизиями, как сопровождалось коллизиями разрушение старой, патриархальной системы, старых патриархальных взглядов дореволюционного православного общества.

- К чему мы придём в конце концов?

- Этого не знает никто. Безусловно, наше общество секулярно. Безусловно, восстановить для большинства населения традиции православной жизни вряд ли возможно. Очевидно, что правильную церковную жизнь будет вести меньшинство. Даже, если это большинство будет называть себя православными верующими. Это и не хорошо, и не плохо. Глобальные вещи оценивать таким образом – значит, субъективизировать исторический процесс, превращать его в мечту конкретного человека о том, как всё должно быть.

- Конечно, можно смотреть на текущие процессы отстранённо, но существует закон о защите чувств верующих, и многие люди рискуют потерять свободу, перепостив или лайкнув какую-нибудь картинку в социальных сетях. Возможно, даже сделав это случайно.

- Наказывать людей за мнение я считаю неправильным. С идеями, заявлениями и так далее нужно бороться словами. Если человек не агрессивен, если он не стремится насильственно что-то изменить, а просто высказывает свою позицию, которая, допустим, мне кажется исключительно неверной, нужно просто противопоставить ему другое мнение. Бороться с чувствами верующих также абсурдно, как и бороться с оскорблениями этих самих чувств. Чувства нельзя оскорбить. Человека можно обидеть, а чувства нет.

Ещё раз повторю: наше общество, хотя с момента распада Советского Союза прошло более четверти века, ещё не сформировалось до конца. Мы ещё болезненно реагируем на вопросы, которые для представителей западного мира давно решены и не является актуальными. Из этого не следует, что мы лучше или что мы хуже. Или даже - что мы другие. Это просто иная стадия развития.

- Сергей Львович, не так давно вышла ваша новая книга о главном идеологе контр-реформ Александра III, обер-прокуроре Святейшего Синода Константине Победоносцеве. Раньше в советской школе о нём говорили не иначе, как о махровом реакционере, на котором пробы ставить негде. А как выглядит этот исторический деятель из нашего «прекрасного далека»?

- Правильно учили в советской школе: конечно, Победоносцев реакционер. И махровый. Но мы не должны забывать, что реакция - это всегда ответ. Либо ответ социального организма на вызовы времени, либо ответ на те же вызовы конкретного человека.

Для Победоносцева вызовом была революция, являвшаяся, по его мнению, гибелью для той России, которой он служил - монархической, самодержавной. Парадокс при этом заключается в том, что Победоносцев верил в неизбежность русской революции. Он ни секунды не сомневался, что она когда-нибудь произойдёт.

Константин Петрович был масштабный, по-настоящему выдающийся мыслитель. Но мыслитель без позитива. Понимая, что будет плохо, он не знал, что предпринять, какие реформы осуществить, чтобы изменить течение политической реки. Единственное, что он предлагал - это построить плотину на пути этого бурного потока. Отсрочить неизбежность настолько, насколько это возможно. Но до бесконечности нельзя повышать поток воды, плотину рано или поздно смоет. Так и получилось.

Многие современники отмечали, что Победоносцев прекрасно ставил диагнозы, но когда задавался вопрос: «А что позитивного вы предлагаете, какую программу вы хотите реализовать», он только разводил руками. Можно сказать, что Победоносцев был политически бесплоден. Об это говорили многие его современники, например, Сергей Юльевич Витте, Константин Николаевич Леонтьев, Тертий Иванович Филиппов. А Павел Николаевич Милюков вообще назвал Победоносцева главным виновником русской революции.

- Вы разделяете эту точку зрения?

- Вряд ли можем быть столь же строги к Победоносцеву, как некоторые его современники. И вообще давать подобного рода оценки, думаю, не совсем корректно. Победоносцев, повторюсь, прекрасно понимал ситуацию, но действовал так, как считал возможным и целесообразным. 

И нужно отметить, что он был отнюдь не единственным, кто считал подобного рода стратегию верной. Например, Сергей Семенович Уваров - разработчик идеологии официальной народности, автор знаменитый триады - православие, самодержавие, народность - тоже понимал неизбежность революции и тоже пытался отстрочить её с помощью условной плотины. Он говорил, что, если сумеет задержать разлагающие традицию процессы лет на 50, то будет считать, что жизнь прожита не напрасно. Традицию удалось сохранить более чем 50 лет, но потом рвануло исключительно сильно.

В заключении могу только сказать, что большое, конечно, видится на расстоянии, но из этого вовсе не следует, что это большое должны были видеть и те, кто находился тогда в гуще событий. 

Беседовал Кирилл Синьковский


ВКонтакт Facebook Twitter Mail.Ru

  Возврат к списку