Борис Межуев: «Вся русская идеалистическая философия начала XX века – это логическое развитие кантианства»

Известный российский философ, политолог и публицист, кандидат философских наук, доцент МГУ им. М.В. Ломоносова, в прошлом заместитель главного редактора газеты «Известия» Борис Межуев входит в состав Международного научного совета недавно созданного научно-исследовательского подразделения Института гуманитарных наук БФУ им. И. Канта – Академии Кантиана.
В интервью kantiana.ru он рассказал о том, как российские философы понимали Канта, насколько важен опыт осознания национальной свободы как некой высшей ценности, и почему конец политической истории наступит еще не скоро.

– Борис Вадимович, насколько важна политическая философия? Как это направление философии развивалось в России?

– Я считаю, что политическая философия – это своего рода пропедевтика философии как таковой, практически любой осмысленной философской позиции.
Однако в России политическая философия развита очень слабо. Одна из причин такого положения вещей заключается в том, что когда в России была своя особая философская традиция, то есть в до и постреволюционный период, здесь наблюдался дефицит политического опыта. Политического в узком смысле слова – здесь не было условий, позволяющих сознавать свободу – индивидуальную, корпоративную и национальную – как наивысшую ценность, превышающую по значимости любое позитивное благо. Как правило, такое переживание проявляется в ситуации национальной зависимости – когда свобода от власти иного сообщества мыслится делом приоритетным, даже в том случае, если более влиятельное сообщество предположительно стоит на более высокой ступени цивилизационного развития. Зависимая нация требует свободы, сознавая при этом, что после ее обретения она будет оторвана от более прогрессивного, более развитого мира, в каком-то смысле обречена на вынужденную, хотя, возможно, и временную отсталость. По существу, добиваясь свободы, она отрывает себя от будущего, противопоставляя лучшему будущему свое независимое бытие, обретение которого, тем не менее, отнюдь не гарантирует быстрого скачка в развитии. И вот это именно сознание того, что свобода выше блага, что свобода важнее прогресса и развития – именно этот далеко не самоочевидный ценностный выбор и есть духовная основа того периода в истории Европы и всего человечества, который мы обозначаем термином «модерн», или «современность».
Политическая философия – это именно саморефлексия человека Современности в противоположность философии всеединства как саморефлексии имперского человека, которому необходимо доказать относительность свободы. Имперский человек – а это за редчайшим исключением субъект практически всей русской философии предшествующих веков – абсолютно не чувствителен к фундаментализму свободы, отличающему мировоззрение политического философа. Свобода для него – лишь условная, относительная ценность, которой можно поступиться во имя высшего блага – мощи и целостности державы, благ просвещения, приобщения к европейской цивилизации. Свобода для имперского человека – это лишь условие выбора правильных ценностей, но не ценность сама по себе: это утверждение очень легко иллюстрировать на примере философии Вл. Соловьева, вроде бы либеральной, но совершенно не современной. Вл. Соловьев совершенно не понимал, зачем отсталым странам добиваться независимости от просвещенного и цивилизованного Запада, в его ценностном универсуме статус национальной независимости был предельно низок.
Поэтому из философии Вл. Соловьева и из соловьевства в широком смысле не могла родиться политическая философия, но могла родиться философия культуры, что и произошло. Кстати, есть версия, что Пушкинская речь Достоевского с ее темой «всеотзывчивости» русского человека была произнесена под влиянием идей Вл. Соловьева. Понятно, что эта «всеотзывчивость» – это именно имперская всеотзывчивость, нации-государства, как правило, отнюдь не всеотзывчивы.IMG_4458.jpg
Политическая философия могла родиться только в тот момент, когда рождается вот это новое, современное мироощущение: выше свободы нет ничего, свободой нельзя жертвовать во имя высшего блага. Эта политическая философия, или философия современности, имеет три линии – французскую в лице Руссо, германскую в лице Канта и Фихте, английскую в лице Локка и Милля. Россия была от этого далека, поскольку свобода здесь мыслилась либо как не политическая, а творческая ценность (Бердяев), либо как необходимое условие будущего совершенства, а модерн и современность как некая отрицательная стадия развития Европы, преодолеваемая в некоем более совершенном порядке, снимаемая в некоем высшем синтезе. Но проблема в том, что когда Россия наконец пережила этот момент унизительной зависимости от внешнего мира и когда здесь родилось это новое – политическое – мироощущение, модерн в Европе был уже полу-перевёрнутой страницей ее истории. И поэтому ориентация на Европу предполагала скептическое отношение к модерну: не случайно столь популярен в философских кругах либеральной и ориентированной на Европу Москвы в 1990-2000-х стал немецкий философ Вальтер Беньямин, критик политического суверенитета как особого социального феномена эпохи барокко. Российская власть в поисках духовного обоснования своей позиции в отношении Европы неизбежно модернизировалась, осовременивалась, тогда как ориентирующийся на нынешнюю Европу столичный креативный класс в противостоянии власти обращался к постмодерну, который стал своего рода анти-политическим языком политической оппозиции. Поэтому возвращение к Канту для России – это возвращение к самой себе, к истокам ее нынешнего господствующего политического мировоззрения.

Читать полностью

ВКонтакт Facebook Twitter Mail.Ru

  Возврат к списку